Среда, 22.11.2017, 17:21
Приветствую Вас Гость | RSS

МИР И МЫ

Блог

Главная » 2016 » Август » 25 » Что нужно знать об Ильфе и Петрове
20:33
Что нужно знать об Ильфе и Петрове

Версия о том, что романы Ильфа и Петрова на самом деле написал Булгаков, обсуждается довольно широко.

В основном речь идет о текстологическом анализе, и аргументы приводятся очень весомые. По сути, возразить на них нельзя. Однако дело продвигается туго. По двум причинам. Во-первых, уровень отечественной гуманитарной культуры, - вообще крайне низкий, - в области литературоведения равен нулю. А во-вторых, тему обсуждают новиопы, то есть иностранцы, слабо разбирающиеся в реалиях русской истории и русской цивилизации. Горизонт их интеллектуального кругозора это 40-е годы 20 века, то есть начинается там, где заканчивается творчество Булгакова. Эпоху 20-30-х годов они понимают КРАЙНЕ фрагментарно, а о том, что было до 1917 года, имеют самые фантастические представления («Николай Кровавый», «Распутин», «погромы»).

Ввиду неразработанности темы, решил сделать обширное отступление и посвятить отдельный пост Ильфу и Петрову – не их творчеству, а почему эти люди НЕ МОГЛИ написать «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Я считаю, что текст об этих НЕПИСАТЕЛЯХ вполне органично войдёт и в общий цикл статей о русской литературе. Ибо всё очень характерно и типично. Символ.

 

I


Считается, что Ильф и Петров были «литературным тандемом». Но соавторство в писательстве вещь КРАЙНЕ редкая. Работа автора дело глубоко индивидуальное, даже говорение под руку осложняет работу в разы – при том, что в советах и поправках может быть резон. А уж чтобы писать вместе, это надо быть сиамскими близнецами. Такими близнецами и были братья Гонкуры или братья Стругацкие. Чувствуете: БРАТЬЯ. Вместе выросшие, похожие друг на друга, понимающие друг друга с полуслова.

Ильф и Петров были мало знакомы, всю жизнь называли друг друга на «вы». Через два года после смерти Ильфа Петров жаловался:

«Ужасно, что я совершенно не помню характера ильфовской фразы, его голоса, манеры разговаривать. Я не могу вспомнить, как и где мы познакомились. Самый момент знакомства совершенно исчез из моей памяти. Я вижу его лицо, но не могу услышать его голоса».

Ещё серьёзнее, что ни Ильф, ни Петров никогда не могли толком рассказать, как они работают. Хотя бы в самых общих чертах. А ведь это писатели, то есть профессиональные рассказчики. Тема интересная, ничего криминального в ней нет. Почему бы не рассказать?

То, что тандем всё-таки рассказал, представляет собой голое постулирование нескольких тезисов.

Тезис первый: Над рукописью работали всегда вместе, прямо вот сидели вместе за одним столом и писали:

«Что касается метода нашей работы, то он один. Что бы мы ни писали — роман, фельетон, пьесу или деловое письмо, мы все это пишем вместе, не отходя друг от друга, за одним столом. Вместе ищется тема, совместными усилиями облекается она в сюжетную форму, все наблюдения, мысли и литературные украшения тщательно выбираются из общего котла, и вместе пишется каждая фраза, каждое слово».

 



Постановочное фото «совместной работы». Так писать очень удобно – в конце будут два экземпляра рукописи :)


 

Замечу, что Ильф и Перов жили, разумеется, в разных квартирах, а в рабочее время если и находились в одном помещении, то каждый на своем месте, и писали они там не гениальные романы, а выполняли текущую журналистскую работу. По их словам, «Двенадцать стульев» они писали поздно вечером в редакции газеты «Гудок», где работали. Это ещё как-то тянет на работу за одним столом – правда непонятно, а когда они тогда спали. Петров жаловался, что ему очень хотелось спать, и он даже засыпал над рукописью, но как проблема сна решалась, остается загадкой. Домой соавторы возвращались в три часа ночи, на следующий день шли на службу.

«Вечера в пустой редакции. Совершенно не понимали, что выйдет из нашей работы. Иногда я засыпал с пером в руке. Просыпался от ужаса — передо мною были на бумаге несколько огромных кривых букв. Такие, наверно, писал чеховский Ванька, когда сочинял письмо «на деревню дедушке». Ильф расхаживал по узкой комнате четвертой полосы. Иногда мы писали в профотделе».

Тезис второй: Работа проходила в постоянных изматывающих спорах, каждый фрагмент переписывался по нескольку раз:

Ильф: Как мы пишем вдвоем? Вот как мы пишем вдвоем: «Был летний (зимний) день (вечер), когда молодой (уже немолодой) человек (-ая девушка) в светлой (темной) фетровой шляпе (шляпке) проходил (проезжала) по шумной (тихой) Мясницкой улице (Большой Ордынке)». Все-таки договориться можно».

Петров: «Каждый шаг работы подвергался взаимной критике, критике довольно придирчивой, но зато нелицемерной, не допускающей компромиссов и приятельских одолжений… Я требовал, чтобы Ильф во время работы не ходил. Когда он писал — он тоже требовал. Нас мучило требование равенства во всем. Один делает. Значит, и другой должен делать».

Знакомый Ильфа и Перова родовитый новиоп «Ардов» так вспоминал об их работе:

«Каждый из соавторов имел неограниченное право вето: ни одно слово, ни одна фраза (не говоря уже о сюжетном ходе или об именах и характерах персонажей) не могли быть написаны, пока оба не согласятся с этим куском текста, с этой фразой, с этим словом. Часто такие разногласия вызывали яростные ссоры и крики».

Тезис третий: Как видно по последней фразе предыдущей цитаты, работалось соавторам трудно, больно, горько.

«Мы всегда мучились перед тем, как написать книгу, во время ее написания и даже через неделю после ее окончания».

«Нам было очень трудно писать. Мы работали в газете и в юмористических журналах очень добросовестно. Мы знали с детства, что такое труд. Но никогда не представляли себе, как трудно писать роман. Если бы я не боялся показаться банальным, я сказал бы, что мы писали кровью.
Мы уходили из редакции в два или три часа ночи, ошеломленные, почти задохшиеся от папиросного дыма. Мы возвращались домой по мокрым и пустым московским переулкам, освещенным зеленоватыми газовыми фонарями, не в состоянии произнести ни слова».


Замечу, что и «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» были написаны очень быстро. «Двенадцать стульев» за несколько месяцев, включая беловую правку и переписывание, причём первая часть была написана за один месяц (с полного нуля, на заданную тему, и людьми, которые до этого никогда не писали романов и никогда не работали вместе). Текст романов крайне сложный, с массой второстепенных персонажей, неоднозначных сюжетных ходов и с колоссальным количеством аллюзий и реминисценций.

То, с какой скоростью были написаны вещи, это рекордный предел для одного человека – которому не надо самого себя уговаривать на исправления и самому себе объяснять сюжетные находки. И это профессионал, которому не надо мучиться, так как для настоящего писателя писать это удовольствие. Писатели мучаются, когда им мешают писать, или когда в процесс творчества вмешиваются обстоятельства, привнесённые извне (сроки, диктат чужой воли, бубнение под руку, тяжелая болезнь).

Но и в случае профессионала подобная скорость невероятна. Это человек должен был предварительно долго думать и писать в уме.

Ну, хорошо. Как работали Ильф и Петров вместе (да ещё с такой колоссальной скоростью) непонятно. А как по отдельности? По отдельности оказывается тоже никак. Петров следующим образом описывает раздельную работу над «Одноэтажной Америкой»:

«Привычка думать и писать вместе была так велика, что, приступая к сочинению нашей последней книги — «Одноэтажной Америки», которую мы писали порознь, по главам, мы очень мучились… мы разъехались по домам, распределив, кто какую главу будет писать. Мы решили встретиться через месяц с громадными рукописями.
Помню, что я просидел за пустым листом бумаги целый день и целую ночь и потом опять целый день — и не мог сочинить ни строчки… В отчаянии я поехал к Ильфу… Ильф очень мне обрадовался, даже как-то неестественно бурно обрадовался... — Знаете, Женя, — сказал он, — у меня ничего не получается».


И далее описывается, что соавторы всё-таки стали писать главы отдельно, но, о чудо, они были написаны так похоже, что даже близкие друзья не могли определить где Ильф, а где Петров. Причём порознь им стало работать гораздо легче.

То есть «мы ничего не могли написать по отдельности, поэтому написали по отдельности, но написав по отдельности, написали точно так, как будто написали вместе».

Спрашивается, а зачем тогда мучились десять лет? История возникновения тандема описывается так:

«- Есть отличная тема, — сказал Катаев, — стулья. Представьте себе, в одном из стульев запрятаны деньги. Их надо найти. Чем не авантюрный роман? Есть еще темки... А? Соглашайтесь. Серьезно. Один роман пусть пишет Илья, а другой — Женя…
Мы с Ильфом вышли из комнаты и стали прогуливаться по длиннейшему коридору редакции.
— Ну что, будем писать? — спросил я.
— Что ж, можно попробовать, — ответил Ильф.
— Давайте так, — сказал я, — начнем сразу. Вы — один роман, а я — другой. А сначала сделаем планы для обоих романов.
Ильф подумал.
— А может быть, будем писать вместе?
— Как это?
— Ну, просто вместе будем писать один роман. Мне понравилось про эти стулья…
— Как это вместе? По главам, что ли?
— Да нет, — сказал Ильф, — попробуем писать вместе, одновременно каждую строчку вместе. Понимаете? Один будет писать, другой в это время будет сидеть рядом. В общем, сочинять вместе».

 


Так наши советские гонкуры случайно стали работать вместе, причём сразу над романом. И, как мы помним, тут же начали мучиться друг об друга – долгие годы.

Общее впечатление от подобных нескладушек такое: оба «писателя» - редкостные лентяи. Как лентяям положено, они всячески упирают на крайнюю трудоёмкость выполняемой ими работы, и при этом постоянно подчёркивают, что чудовищные усилия, ложащиеся на их плечи, распределяются равномерно.

Брат Евгения Петрова Валентин Катаев вспоминал слова Ильфа:

«— Валюн! Ваш брат меня мучит. Он требует, чтобы я работал. А я не хочу работать. Понимаете? Я не хочу работать. Я хочу гулять, а не работать».

По темпераменту Ильф был похож на эстонца, которого живчик Петров постоянно втягивал во всякого рода проекты и прожекты. Может быть, сам Петров был трудоголиком? Был. Но не трудо-, а алко-. Жена Катаева (который тоже пил много, но «пей, пей, да дело разумей»), вспоминала:

«Я никогда не видела такой привязанности между братьями, как у Вали с Женей. Собственно, Валя и заставил брата писать. Каждое утро он начинал со звонка ему – Женя вставал поздно, принимался ругаться, что его разбудили… «Ладно, ругайся дальше», – говорил Валя и вешал трубку».

То есть лежебока Ильф уставал от лежебоки Петрова. «Труженики».


 

II

 


В установлении авторства знаменитых романов могли бы сильно помочь рукописи, однако черновиков «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» НЕТ. (Нет, разумеется, и переписки по поводу совместной работы.)

Вообще авторы довольно трепетно относятся к своим рукописным текстам, причём к черновым – трепетнее, чем к беловым. Там могут быть интересные фрагменты, которые можно использовать в дальнейшем, иногда важно проследить развитие той или иной темы. В ряде случаев рукописи важны как своеобразный дневник – на полях могут ставиться даты. И конечно рукописи играют особую роль при совместной работе – всегда можно отмотать пленку и выяснить, кто что писал и что предлагал.

Ничего этого ни в случае «Двенадцати стульев», ни в случае «Золотого теленка» нет.

Есть беловая рукопись «Двенадцати стульев», написанная одной рукой (Петрова) и две машинописные копии с неё с редакторской правкой. Это ноль.

От «Теленка» остались какие-то рожки да ножки – несколько разрозненных клочков, а также беловая первая часть (написанная якобы даже не за месяц, а за три недели (!)) и другой вариант конца, не пропущенного крепчающей цензурой. Это почти ноль.

Стоит заметить, что выше я не упомянул ещё одну причину сохранности черновиков. Автор всегда озабочен доказательством своего авторства. Черновик это верифицирующий документ.

В значительной степени с этой же целью устраиваются чтения неопубликованных отрывков. Такие чтения обставляются с большой торжественностью, туда приглашаются друзья-литераторы и потенциальные издатели. Среди коллег Ильфа и Петрова (Катаев, Булгаков, Олеша и т.д.) это была стандартная практика. Ильф и Петров часто присутствовали на таких чтениях – но сами свои романы не читали.

 

III


Теперь поговорим о каждом из авторов в отдельности.
 


Евгений «Петров», в миру Катаев, как уже говорилось выше, был братом талантливого писателя Валентина Катаева. Братья родились и выросли в Одессе, в культурной семье. Но Катаев родился в январе 1897 года, а Петров в декабре 1902. Это огромная разница. Петров не успел получить нормального среднего образования и на всю жизнь остался советским человеком. После революции, он работал в одесском уголовном розыске, а в 1923 году приехал в Москву и устроился работать надзирателем в Бутырскую тюрьму. Писать он не умел.

Катаев описывает в мемуарах, как он насильно заставил брата написать первый очерк:

«— Сколько страниц? — спросил Женя бесстрастно.
— Шесть, — сказал я, подумав.
Он сел за мой письменный столик между двух окон, придвинул к себе бумагу, окунул перо в чернильницу и стал писать — не быстро, но и не медленно, как автомат, ни на минуту не отрываясь от писания, с яростно-неподвижным лицом, на котором я без труда прочел покорность и отвращение.
Примерно через час, не сделав ни одной помарки и ни разу не передохнув, он исписал от начала до конца ровно шесть страниц и, не глядя на меня, подал свою рукопись через плечо.
— Подавись! — тихо сказал он.
У него оказался четкий, красивый, мелкий почерк, унаследованный от папы. Я пробежал написанные им шесть страниц и с удивлением понял, что он совсем недурно владеет пером. Получился отличный очерк, полный юмора и наблюдательности».


Получив за очерк гонорар, равный полуторамесячной зарплате в тюрьме, Петров решил стать журналистом.

Верится в такую фантастику с трудом. А вот если «написать очерк» заменить на «переписать», всё становится на свои места. Катаев, как он это уже делал не раз, заказал халтуру у кого-то из друзей-газетчиков. (Скорее всего, из знаменитого «Гудка» - о нём в следующем булгаковском посте.). Заплатил за неё 50% гонорара, а остальное положил себе брату в карман, И еще оставшиеся 50% доплатил Жене от себя (в мемуарах он пишет, что договорился, чтобы заплатили побольше в журнале, но это навряд ли).

Подобной халтуре гудковцы радовались как манне небесной. Их заработок был ограничен лимитом публикаций, а написать публикуемую в тогдашних газетах нелепую ерунду для профессионала было делом получаса, если не десяти минут. В авторстве конкретного проходного «материала» никто не был заинтересован, был важен общий престиж журналиста среди «своих».

Разумеется, Петров со временем стал что-то писать сам, ибо он был почти образованным человеком, а по складу своего характера ещё и весёлым-общительным. Переимчивым. Он быстро набрался журналистских словечек и анекдотов, обучился незамысловатой газетной технике. К тому же у него была могучая поддержка в лице брата.

Но писать он не любил. Не было такой потребности. Всё что вышло из-под его пера это на 50% халтура других людей. Без учёта Ильфа. А то, что вышло в соавторстве с Ильфом, на 90% Ильф.

Юрий Олеша был хорошим писателем и коренным «гудковцем», знающим и Катаева, и Ильфа, и Петрова как облупленных. После смерти Ильфа он написал о нем воспоминания, приведя отрывок из «Одноэтажной Америки», характеризующий ильфовский стиль. Однако этот отрывок принадлежал Евгению Петрову. Ошибиться Олеша не мог – они длительное время жили с Ильфом в одной комнате, и он был человеком с безукоризненным литературным чутьём.

То есть всю «Одноэтажную Америку» (книгу посредственную, но в качестве очерков путешественника читабельную), написал Ильф, а половину глав переписал своим почерком Петров. Понятно и разделение труда: Петров выбил поездку, в которой, кроме всего прочего, Ильф повидался со своими американскими родственниками, а Ильф в качестве платы сделал Петрова соавтором книги. С точки зрения советских реалий – всё по-честному.

Точно так же Ильф писал для Петрова многочисленные доклады на писательских заседаниях и конференциях. Читал их всегда Петров, правда, всегда подчёркивая, что доклад читается и от имени Ильфа. Если вдуматься, написание совместного ДОКЛАДА это верх нелепости. Значит один из «докладующих» не может ничего. Становится понятно, почему Ильф ныл Катаеву «убери от меня своего братца».

Любопытно, что у Петрова был двойник: Александр Козачинский. Козачинский учился с Петровым в одном классе, после революции работал с ним в уголовном розыске. Дальше начинается «гусары не смеяться». Козачинский дезертирует из милиции и становится главой банды. Девятнадцатилетний атаман командует двадцатью пятью головорезами, которые наводят ужас на Одесскую губернию. В 1922 году Козачинский попадает в засаду, во время погони с перестрелкой узнает в инспекторе угрозыска «друга Женю» и ему сдается. Козачинского приговаривают к смерти, но потом отпускают (я сказал – не смеяться!), и он уезжает в Москву. И… (угадайте с трех раз) устраивается журналистом в «Гудок», где работает вместе с Петровым.

До сих пор рассказанная гиштория считается непреложным фактом и украшает собой множество литературоведческих работ и энциклопедических статей.

Но я не об этом. В 1938 году (то есть сразу после смерти Ильфа) Петров обращается к Козачинскому с предложением написать (единолично) повесть о совместных похождениях в Одессе 20-х. Козачинский долго отказывается, но Петров настаивает, повесть публикуется и становится бестселлером.

 


При этом Козачинский не писатель, он журналист. Писатель тут, причём знаменитый, Петров. Который пишет отменно замечательно и без умершего напарника (его рассказ об «Одноэтажной Америке»). И вот ПИСАТЕЛЬ уговаривает НЕПИСАТЕЛЯ написать о себе повесть. Это как?

В своих знаменитых мемуарах («Алмазный мой венец») старый Катаев решил «рассказать правду о людях», пускай и замаскированную по цензурным и этическим соображениям. Поэтому к затверженным легендам о «братике» («как начал писать», «как появились «Двенадцать стульев»»), он добавил такую «зарисовку с натуры»:

«Брат оказался мальчиком сообразительным и старательным… он сдал казенный наган в Московское управление уголовного розыска, отлично оделся, немного пополнел, брился и стригся в парикмахерской с одеколоном, завел несколько приятных знакомств, нашел себе отдельную комнату, и однажды рано утром я встретил его на Большой Дмитровке:
…он, видимо, возвращался после ночных похождений. Тогда еще не вывелись извозчики, и он ехал в открытом экипаже на дутиках — то есть на дутых резиновых шинах, — модно одетый молодой человек, жгучий брюнет с косым пробором, со следами бессонной ночи на красивом добродушном лице, со скользящей мечтательной улыбкой и слипающимися счастливыми глазами.
Кажется, он спросонья мурлыкал про себя что-то из своих любимых опер, а к пуговице его пиджака был привязан на длинной нитке красный воздушный шарик, сопровождавший его как ангел-хранитель и ярко блестевший на утреннем московском солнышке.
Меня он не заметил».


Помашем ручкой дурачку с воздушным шариком и перейдём ко второму фигуранту.

IV

 


Теперь об ЭльфеИльфе. «Илья» «Арнольдович» «Ильф» родился в Одессе в том же году, что и Катаев. Закончил он не гимназию, а техническое училище.

Для Петрова это был человек другого поколения, поколения брата. Он считал Ильфа настоящим писателем и в период начала знакомства относился к нему с большим пиететом:

«Я испытывал по отношению к нему чувство огромного уважения, а иногда даже восхищения. Я был моложе его на пять лет, и, хотя он был очень застенчив, писал мало и никогда не показывал написанного, я готов был признать его своим метром. Его литературный вкус казался мне в то время безукоризненным, а смелость его мнений приводила меня в восторг».

Действительно их талант несопоставим. Ильф профессиональный литератор: неплохой повествователь и средней руки фельетонист (разумеется, по советским, а не французским меркам). Кроме того, лично Ильф был остроумным человеком. Петров пожалуй тоже, как собственно и все «гудошники», но у того это была просто смешливость и умение рассказать уместный анекдот. А молчаливый Ильф был мастером кратких саркастических характеристик, что свидетельствует о недюжинном филологическом таланте.

Архива Петрова особо и не было, от Ильфа остались записные книжки 1925-1937 гг. Их литературное значение неимоверно раздуто еврейской националистической пропагандой («уникальные гены»). Фактически это обычные заметки для памяти, но время от времени там попадаются отличные бон мо и характеристики.

Например: «Это были гордые дети маленьких ответственных работников» - абсолютно исчерпывающая характеристика многочисленных «Геек», «Элек» и «Гулек» 20-30-х, детей Бухариных, Зиновьевых и номенлатуры на класс-два ниже. «Геек» потом убили или пропустили через систему советских лагерей и прилагерных поселков. Вероятно, сын Шарикова и машинистки тоже был бы в детстве не по уму гордым: ни на чем не основанный социальный снобизм («Мой папа собака») - фирменный знак самоубийственной советской идеологии.

К таким «бон мо» относятся «Страна непуганых идиотов. Надо пугнуть» (передразнивается дореволюционная книга Пришвина «В краю непуганых птиц»). Или «Бога нет. Хорошо, а сыр есть?» (в советской интерпретации из басни «Ворона и сыр» убрали упоминание Бога).

Следует заметить, что все эти высказывания есть следствия желчного темперамента, свойственного туберкулёзникам. Ильф был безоговорочно на стороне советской власти (по расовым соображениям) и никогда не вступал в какие-либо конфликты с представителями советской культуры. В последние годы жизни он работал штатным сотрудником «Правды» и этим всё сказано.

По своим жизненным интересам Ильф был подросток-эрудит. Больше всего его интересовала история войн и военной техники. Такой тип людей богато представлен на современных форумах, посвящённых стрелковому оружию или военно-морскому флоту. Художественная литература его интересовала фрагментарно, театром и музыкой он не увлекался. В начале 30-х он открыл для себя фотоаппарат и по критериям того времени оказался неплохим фотографом.

«Записные книжки» единственный весомый аргумент в пользу авторства «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка». Там встречаются фамилии персонажей романов, краткие описания некоторых ситуаций.

При этом бросается в глаза, что подобное упоминание приходится в подавляющем большинстве случаев на время работы над романами, тогда как записные книжки писателей обычно являются информационным банком, из которого черпаются прошлые литературные находки вне зависимости от времени их возникновения.

Таких фрагментов в «Записных книжках» мало (где-то две странички на несколько сотен), хотя по объёму «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» это половина из того, что написал Ильф и 95% по качеству.

В подобных записях нет пометок «вставить в книгу» и т.д. Вообще нет каких-то упоминаний о романах.

Можно предположить, что «двенадцатистульные» и «золототелячьи» фразы в записных книжках это записи сторонних разговоров, прежде всего – самого Булгакова. Ведь в книжках Ильфа нигде не говорится, что всё написанное придумано автором. Что естественно - в записные книжки часто записывают услышанное и прочитанное.

В сущности, мы не можем атрибутировать даже фразы, перечисленные выше. Весьма вероятно, что Ильф их просто услышал. В ряде случаев в записях Ильфа прямо указывается автор (например, Лесков), но современников он по понятным соображениям избегает именовать не только при цитировании, но даже давая характеристики.

Полагаю, однако, что подобное предположение может объяснить наличие «двенадцатистульных» фрагментов лишь частично. На вопрос, почему они появились в записных книжках, я постараюсь ответить в следующем посте. (Сразу оговорюсь, что конспирологической версии о том, что Ильф специально вписал фрагменты для алиби, не будет.)


 

V


В связи с этим возникает другой вопрос. А почему, в сущности, нам нужно что-то объяснять? Не проще ли предположить, что Ильф действительно был автором «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». В чём проблема? Сомнения есть. Ладно. Но есть и опровержение – упоминания в записных книжках. Откуда этот обвинительный уклон?

Проблема в том, что всё, что я написал выше, это ерунда и шелуха. Главное это то, что тексты романов и тексты других произведений тандема разнятся КАТАСТРОФИЧЕСКИ. Это и есть необходимое (и достаточное) доказательство для понимающего человека. Больше ничего не нужно.

Возьмите «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска», написанные тандемом в промежутке между «Двенадцатью стульями» и «Золотым теленком».

Там есть история, посвящённая Васисуалию Лоханкину (редкий случай, когда имя персонажа романа используется в другом тексте.)

Сюжет рассказа таков. В городе Колоколамске идет сильный дождь. Гробовщик Лоханкин говорит, что это начало всемирного потопа и советская Москва уже утонула. Обыватели Колоколамска строят ковчег, используя картинку в Библии, но тут дождь кончается.

Самый идиотский сюжет можно красиво описать. Описано у авторов всё криво, тяп-ляп, совершенно не смешно. Это подростковая пошлость «под Щедрина» - натужное остроумие людей, органически не способных к иррациональным текстам и не понимающих, что гротеск и сатира есть жанр, требующий гораздо больше усилий и большего уровня квалификации, чем бытописательство и пейзажные зарисовки.

Цитат приводить не буду – просто прочитайте этой рассказ: http://www.e-reading.mobi/chapter.php/44449/3/Petrov

Прочитали? А теперь вспомните главу о Васисуалии Лоханкине в «Золотом Теленке»: http://gatchina3000.ru/literatura/koreiko_a_i/gold-calf_13.htm.

Согласитесь, эти два текста писали разные люди. В первом случае автор ничтожный полуобразованный халтурщик, не способный двух слов связать, во втором – сатирик экстра-класса одновременно пишущий бытовую зарисовку, политическую карикатуру и философский памфлет. Причем в условиях жесточайшей цензуры.

И более того. Во-втором случае автор не только прекрасный прозаик, но и замечательный драматург, вероятно с опытом написания либретто. Лоханкин пытается превратить бытовой фарс в высокую трагедию и переходит на пятистопный ямб. Но вместо оперы получается водевиль. Это мог сделать только литературный Мастер, и вообще, и «Двенадцать стульев», и «Золотой телёнок» написаны виртуозом, для которого не проблема написать что угодно и как угодно. И этот человек очень хорошо знает себе цену. Трудно представить, чтобы рукопись «Двенадцати стульев» автор предложил издателю с ильфопетровским настроем, которые описывали свой дебют так:

«Мы вложили в эту первую книгу все, что знали. Вообще же говоря, мы оба не придавали книге никакого литературного значения, и, если бы кто-нибудь из уважаемых нами писателей сказал, что книга плоха, мы, вероятно, и не подумали бы отдавать ее в печать… Мы никак не могли себе представить, хорошо мы написали или плохо. Если бы Валентин Катаев, сказал нам, что мы принесли галиматью, мы нисколько не удивились бы. Мы готовились к самому худшему».

Стоит ли говорить, что настрой и «Двенадцати стульев», и «Золотого телёнка» совершенно иной. Кроме всего прочего, автор там сводит счёты с литературным истеблишментом СССР – с Мейерхольдом, Маяковским и т.д. Как равный, а скорее – как старший.

 

 
VI (Отступление про Салтыкова)


Тот уровень литературного кретинизма, до которого опустились авторы «Колоколамских историй» во многом обусловлен неправильно поставленной литературной задачей. Всё-таки ни Петров, ни тем более Ильф, не писали так плохо.

Проблема в том, что «под Салтыкова-Щедрина» писать совершенно невозможно. Можно подражать Гоголю, Диккенсу, Джером-Джерому, О.Генри, но Салтыков это могильная плита, об которую разбились сотни литературных амбиций. В предсоветской, а тем более в советской партийной литературе считалось, что Щедрин дал лекала для политического зубоскальства, по которым всевозможным «абличителям» даже без чёткого знания русского языка легко и просто писать пасквили на Россию и русский народ. В СССР литераторы прямо понуждались писать «под Щедрина».

Между тем, русская сатира и юмористика начала 20 века это Аверченко, Дорошевич, Тэффи – о Салтыкове-Щедрине в их творчестве нет и помину. Все эти люди чувствовали русский язык, он для них был родной, и у них был литературный талант, поставивший блок на Щедрина: «Стоп», «туда нельзя».

 


Почему? Потому что Салтыков был штучным товаром. Это парадоксальная смесь старорусского купеческого хамства (мать) и религиозного пиетизма (отец), пропущенная затем через закрытую аристократическую школу (Лицей). Кроме того, творчество Салтыкова пришлось на столь же парадоксальную эпоху «великих реформ», когда благие пожелания удачно сочетались с непосредственностью нравов.

Салтыков это сюрр похлеще Гоголя и Гофмана, и далеко неслучайно лучшие его вещи носят название «сказок». Подражать ему совершенно невозможно. Это будет или перелёт, - в случае если автор культурен (Сергей Трубецкой), или недолёт, как в случае мириад полуобразованных евреев-ксенофобов.

Это делает Салтыкова автором совершенно русским. Его трудно переводить на иностранные языки и его юмор иностранцам кажется плоским и грубым. Что не верно. В Салтыкове был русский драйв, это «орущий русский», «русский стучащий кулачищем по столу в своем кабинете». Слов он не подбирает, они рождаются сами, и очень удачно. Потому что человек на своём месте и в своей стихии. Вот почему его произведения это для русского глаза никакая не сатира, а просто-напросто МИЛОТА. «Наш боцман ругается так, что впору книгу писать».

Салтыков-Щедрин был русским генералом, и можно представить КАК он бы стал общаться с такой швалью, как Ленин или Троцкий. Его бы и назначить в комиссию по расследованию преступлений социалистических режимов 1917-1918 гг. Мокрого места бы не осталось.

Сохранилось безусловно правдоподобное изложение беседы Салтыкова с начальником третьего отделения графом Шуваловым:

«- Вы, граф, уверили государя, что я человек беспокойный.
— А что же, неужели вы, господин Салтыков, разубедите меня в том, что вы человек беспокойный?
— С чего же вы взяли это?
— О, я вас очень хорошо и давно знаю, еще с того времени, когда мы встречались с вами в комиссии по преобразованию полиции, припомните, как вы тогда вели себя?
Салтыков покраснел и вскочил:
- Как я себя вел? Да ведь я был членом комиссии, так же, как и вы, ведь я высказывал свое мнение, свое убеждение! Ведь я думал, что я дело делаю! А если мое мнение было несогласно с вашим, так ведь из этого не следует, чтобы мне теперь ставили вопрос: как я себя вел.
Шувалов также вскочил и стал успокаивать Салтыкова, уверяя, что он нимало не думал его обидеть, и проч.
— Нет-с, вы, однако, доложили государю, что я беспокойный человек; я вас прошу непременно доложить теперь, что я был у вас и объяснялся с вами.
— Ну, помилуйте, — мы люди такие маленькие, что невозможно о нас и нами утруждать государя. Между его величеством и нами такая дистанция огромная...
— Нет, позвольте! Должно быть, не столь огромная, если государю докладывают, что я беспокойный человек и что вызывают его на решение убрать меня. Я вас прошу непременно обо мне доложить и о моем с вами объяснении».


Оцените сцену: Салтыков орёт на начальника III отделения, посмевшего доложить царю, что он способен орать на начальство.

 



Советский художник добавил в иллюстрацию к сказке Щедрина книгу Булгакова. Видимо что-то хотел этим сказать, но как это постоянно случается с советскими, сказал совершенно иное. Ибо говорил на трофейном языке чужой культуры.


 

Чем кстати закончилась распря двух генералов, о которой я писал в посте о Салтыкове? Там всё было не так просто. После спора с Салтыковым губернатора Шидловского назначили главой цензурного ведомства (то есть и цензором произведений Салтыкова), а затем экс-губернатор сошёл с ума.

То есть это был конфликт двух сумасшедших генералов, что делает поведение Салтыкова гораздо менее нелепым. Люди друг друга нашли.

«О чем ни начинали генералы разговор, он постоянно сводился на воспоминание об еде, и это еще более раздражало аппетит. Положили: разговоры прекратить, и, вспомнив о найденном нумере «Московских ведомостей», жадно принялись читать его.
«Вчера, — читал взволнованным голосом один генерал, — у почтенного начальника нашей древней столицы был парадный обед. Стол сервирован был на сто персон с роскошью изумительною. Дары всех стран назначили себе как бы рандеву на этом волшебном празднике. Тут была и «шекснинска стерлядь золотая», и питомец лесов кавказских, — фазан, и, столь редкая в нашем севере в феврале месяце, земляника...»
— Тьфу ты, господи! да неужто ж, ваше превосходительство, не можете найти другого предмета? — воскликнул в отчаянии другой генерал и, взяв у товарища газету, прочел следующее:
«Из Тулы пишут: вчерашнего числа, по случаю поимки в реке Упе осетра (происшествие, которого не запомнят даже старожилы, тем более что в осетре был опознан частный пристав Б.), был в здешнем клубе фестиваль. Виновника торжества внесли на громадном деревянном блюде, обложенного огурчиками и держащего в пасти кусок зелени. Доктор П., бывший в тот же день дежурным старшиною, заботливо наблюдал, дабы все гости получили по куску. Подливка была самая разнообразная и даже почти прихотливая...»
— Позвольте, ваше превосходительство, и вы, кажется, не слишком осторожны в выборе чтения! — прервал первый генерал и, взяв, в свою очередь, газету, прочел:
«Из Вятки пишут: один из здешних старожилов изобрел следующий оригинальный способ приготовления ухи: взяв живого налима, предварительно его высечь; когда же, от огорчения, печень его увеличится...»


Согласитесь, что подливка, действительно, «самая разнообразная и даже почти прихотливая» и что, действительно, «дары всех стран назначили себе как бы рандеву на этом волшебном празднике».

Подражать такому виртуозному владению словом и имитировать совершенно безумный полёт фантазии решительно невозможно. Штучный товар.

Что такое, в сущности, вся советская щедриниада, от «гудошников», «обрабатывающих» рабочую корреспонденцию, до рубрики «Нарочно не придумаешь» в «Крокодиле»? Английский лорд написал памфлет, пародирующий светскую хронику в «Таймс», а в Бенгалии колониальные бумагомараки, услыхав звон, стали критиковать местную провинциальную прессу за ошибки и опечатки. Вот и вся «советская сатира, развивающая традиции Щедрина». Только в двадцатые годы в «Гудке» сидел бывший сэр Михаил Булгаков, куда его устроил работать местный Абдурахман. Чтобы тот читал письма индусов и обрабатывал их для печати. Подобная гофманиада дала в 20-х последний всплеск российского остроумия – во многом рекордный.

На этом закончу пространное отступление.

 

VII


Пойдем дальше.
Публикация двух бестселлеров (в том числе за рубежом), должна была принести авторам много денег. В СССР 20-30-х популярные писатели зарабатывали очень много. Однако и Ильф, и Петров жили достаточно скромно. У них был некоторый достаток, соответствующий статусу столичных журналистов, но никаких излишеств и роскоши не наблюдалось. По линии Союза писателей и тот и другой получили отдельное или почти отдельное жильё, это было необыкновенно хорошо, но речь о деньгах. Денег не было.

После смерти Ильфа, а затем Петрова, их семьи остались без средств. Катаев помогал семье брата, выплачивая ежемесячное пособие из своего кармана, у Ильфа не было и этого.

На подобном фоне весьма любопытно следующее свидетельство советского литературоведа Яновской:

«Вот что Елена Сергеевна Булгакова рассказала мне об Ильфе сразу же, когда я познакомилась с нею в 1962 году. Когда в жизни Булгакова — а это было в марте 1936 года — в очередной раз разразилась катастрофа и пьесы его снимали со сцены, а театры требовали возвращения авансов и в доме не было ни гроша, приходил Ильф и предлагал деньги...
Помнится, меня тогда поразило сочетание двух слов: «Ильф» и «деньги». Видите ли, литературовед иногда входит в биографию писателя, так сказать, с черного входа. Незадолго перед тем я работала с «Записными книжками» Ильфа. Записи Ильф делал не для читателей, а для себя. И из записей этих у меня сложилось весьма прочное ощущение, что чего другого — а денег у Ильфа не было.
Мое простодушное изумление вызвало гнев Елены Сергеевны. Мне была дана достойная отповедь (дескать, если она говорит, то знает, что говорит, и никакие сомнения здесь не уместны). И повторено: «Приходил Ильф. Предлагал деньги».


По-моему, это поразительная наивность. Яновская сообщает, что Ильф предлагал деньги Булгакову, при том, что у самого Ильи Арнольдовича лишних денег не было, и вообще он не находился с Булгаковым в таких отношениях, чтобы заниматься меценатством. А сумма могла быть только крупная, потому что на уровне бытовых трат Булгаков не нуждался. Это не говоря о том, что к этому времени Ильф был смертельно болен.

Это может свидетельствовать только об одном – у Булгакова и Ильфа были общие коммерческие дела, в которые были замешены третьи лица.

Кстати, Лидия Марковна Яновская, в девичестве Гурович, была крупнейшим специалистом по творчеству Ильфа и Петрова. Она заложила основы советского «ильфопетрововедения» (в начале 60-х), общалась с родственниками писателей и друзьями.

Другой, ещё более пламенной страстью Яновской, и тоже с начала 60-х, был Михаил Булгаков. Опять же она заложила основы советского «булгакововедения», долго работала с булгаковским архивом, тесно общалась с женами Булгакова и т.д. Много возмущалась пропажей массы булгаковских материалов из Ленинской библиотеки.

Согласитесь, довольно странная контаминация, ведь Булгаков и Ильф-Петров люди совсем разные.


 

VIII


Петров был, в сущности, добродушным и глуповатым человеком, Ильфа он уважал, и делал для него много хорошего. Смерть Ильфа была для него трагедией, кроме всего прочего он лишался литературного помощника, придающего ему статус писателя. В расстроенных чувствах Петров описал последние дни своего друга, правда, не понимая, что он пишет на самом деле:

«Мы сели писать. Ильф выглядел худо. Он не спал почти всю ночь.
— Может быть, отложим? — спросил я.
— Нет, я разойдусь, — ответил он. — Знаете, давайте сначала нарежем бумагу. Я давно собираюсь это сделать. Почему-то эта бумага не дает мне покоя.
Недавно кто-то подарил Ильфу добрый пуд бумаги, состоящей из огромных листов. Мы брали по листу, складывали его вдвое, разрезали ножом, потом опять складывали вдвое и опять разрезали. Сперва мы разговаривали во время этой работы (когда не хотелось писать, всякая работа была хороша). Потом увлеклись и работали молча и быстро.
— Давайте, кто скорей, — сказал Ильф.
Он как-то ловко рационализировал свою работу и резал листы с огромной скоростью. Я старался не отставать. Мы работали, не поднимая глаз. Наконец я случайно посмотрел на Ильфа и ужаснулся его бледности. Он был весь в поту и дышал тяжело и хрипло.
— Не нужно, — сказал я, — хватит.
— Нет, — ответил он с удивившим меня упрямством, — я должен обязательно до конца.
Он все-таки дорезал бумагу. Он был все так же бледен, но улыбался.
— Теперь давайте работать. Только я минутку отдохну…

Вскоре наступил конец. Ильф лежал на своей тахте, вытянув руки по швам, с закрытыми глазами и очень спокойным лицом, которое вдруг, в одну минуту, стало белым. Комната была ярко освещена. Был поздний вечер. Окно было широко раскрыто, и по комнате свободно гулял холодный апрельский ветер, шевеливший листы нарезанной Ильфом бумаги. За окном было черно и звездно».


Как говорили древние, и слепой однажды попадает в цель. У Петрова невольно получился гениальный текст, настоящее украшение хрестоматии русской литературы 20 века. Два советских бездаря лихорадочно рвут бумагу – «темпы! темпочки!! даёшь!!!», - готовясь что-то писать. А писать нечего. Ничего не было, нет, и не будет. Резаная бумага, пустое окно, дурная бесконечность бессмысленной и бездарно прожитой жизни. Может быть, перед смертью стоит остановиться, посмотреть в окно, напоследок подумать. Нет: вжик-щелк, вжик-щёлк. Производство.

"Чугунная поковка,
Твёрдая фреза,
Синяя спецовка,
Чёрные глаза.
Чёткие движенья
Умелых рук,
В ящике деталей
- Тысяча штук.


Петров незадолго до своей смерти написал:

«Меня всегда преследовала мысль, что я делаю что-то не то, что я самозванец. В глубине души у меня всегда гнездилась боязнь, что мне вдруг скажут: «Послушайте, какой вы к черту писатель: занимались бы каким-нибудь другим делом!»

А псевдоним И.А.Ильфа – «И.А.Пселдонимов». Это фамилия героя «Скверного анекдота» Достоевского.

Слово с не овладевшим им творит злую шутку. Пишущий дилетант не понимает символического пространства создаваемого им текста, и не может развить или нейтрализовать порождаемые им символы. Он жертва.

 

 


 

источник

Категория: Статьи (разное) | Просмотров: 355 | Добавил: len2128 | Теги: литература, ссср, личности, книги, творчество | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Темы статей
Вход на сайт
Поиск
Облако тегов
археология книги русская история древние сооружения мегалиты россия непознанное праздники история без лжи русские Боги теории легенды тайные общества мифы под грифом секретно странные существа страшные истории древние технологии личности Замки-крепости призраки живая природа пётр первый альтернативная история Европа артефакты литература чтобы помнили блокада ленинграда наша жизнь Корабли Санкт-Петербург творчество парки нло это интересно маяки аномальные территории клады космос великая отечественная война подвиг старые фото камни Руины родная культура фильмы революция Вторая Мировая Зверики украина Америка ссср тартария Америка против России первая мировая религии Индия Африка люди и боги Древние цивилизации Япония скульптура Скифы Комиксы великий потоп египет австралия китай Сказки архитектура Азия звездные форты античность Копилка допотопные технологии войны звёздные форты Крым Москва мировая история катастрофы народы фолли Арктика-Антарктика Геология север ближний восток Нелюди оружие провинция наука альтернативна история
Статистика
Часы-календарь
Мастерская
Нужности
Реклама
Полезности
Деньги
Всё о наличниках
Для дома, для семьи
А вдруг пригодится...
История России в фотографиях
Северная сказка

Индекс цитирования Вверх